Губительница Полина

«Высокая и стройная. Очень тонкая только. Мне кажется, ее можно всю в узел завязать...Волосы с рыжим оттенком. Глаза — настоящие кошачьи, но как она гордо и высокомерно умеет ими смотреть», — писал страдалец Федор Михайлович в романе «Игрок», рисуя портрет роковой женщины, вошедшей в его мрачную жизнь — Аполлинарии Сусловой. Она — черная планета губительной страсти, воссиявшая над судьбой великого русского писателя. Роковая женщина, принесшая с собой все восторги нечеловеческой страсти и такого же нечеловеческого страдания, вся — опьянение и припадок падучей, проклятием томившей Достоевского уже много лет.

Позади была каторга, Мертвый дом, населенный убийцами и насильниками, позади была любовь к нервной и нежной Марии Исаевой, ныне задыхающейся от чахотки жены писателя, позади была юность, наполненная обманами и великими разочарованиями. Он был уже немолод — сорок. По тем временам, приближался к старости, был человеком уже пожилым, редактором литературного журнала с бурным и темным прошлым. Был тяжко болен эпилепсией, характером обладал угрюмым, замкнутым. В юности он участвовал в изнасиловании крестьянской девочки — этот ужасный поступок ни на минуту не покидал его память. И та, что пронзила его огненным копьем рока — Аполлинария — тоже была когда-то крестьянской девочкой, дочерью крепостного графа Шереметева.

Она родилась в селе Панино Нижегородской губернии в 1839 году; ее отец, крепостной крестьянин, был, что называется, недюжинной натурой — стал управляющим имениями графа! Добился такого успеха и прочного положения, что во времена крепостничества устроил своих дочерей в Петербургский Институт благородных девиц, дал им блестящее образование. Барышни-крестьянки посещали вольнослушательницами лекции в университете, дружили с анархистами и революционерами, участвовали в первых студенческих демонстрациях. Аполлинария, Полина, отличалась особенно неукротимым темпераментом и силой воли; она нарушала все запреты и рамки морали, свысока смотрела своими кошачьими глазами на испуганных обывателей. Ее повести и рассказы уже печатались в литературных журналах; в редакции одного из них она познакомилась с Достоевским, тогда уже — известным писателем. Он был нехорош собою: маленький, сутулый, неказистый, с желтоватым старческим лицом, жидкой бородой. К тому же он был женат, хотя жил от жены отдельно. Превознося страдание и самопожертвование в своих гениальных романах, Федор Михайлович не слишком обременял себя заботой о супруге. Она умирала от кровохаркания, а он разъезжал по теплым краям, посещая Италию, Францию, наслаждаясь красотами природы и проигрывая в страстно любимую рулетку баснословные суммы. Он был противоречив и странен, как и положено русскому гению... И еще более странна и противоречива была эта тонкая и стройная девушка, так властно вошедшая в его жизнь. Это о ней он мечтал, ее ждал, о ней грезил на каторге, в грязном Семипалатинске, ее удивительный и мучительный образ видел в эпилептической ауре, предшествующей грозным припадкам. Он узнал ее сразу и потянулся — неудержимо, как прыгают в пропасть, разверстую под ногами, повинуясь минутному порыву.

Она была черной жемчужиной, роковой женщиной, еще не ведавшей о своей могучей мистической силе — силе разрушительницы Лилит. Она отдалась ему, женатому человеку, писателю, то есть, небогатому и незнатному, без всяких перспектив на будущее; и тут же принялась мстить своему любовнику, превратив его жизнь в геенну огненную. Она издевалась над ним и мучила его всеми возможными способами, доводя мучительство до высшего наслаждения; он словно теперь был пьян тяжелым и беспросыпным опьянением. И в этом состоянии он создал лучшие свои романы, самые сильные и могучие женские образы. Он боялся ее, временами — ненавидел, но тянулся неудержимо, как наркоман тянется к наркотику, а игрок — к рулетке. Он валялся у нее в ногах, когда она уехала одна во Францию, где познакомилась с неким красавцем Сальватором: «он упал к моим ногам и, сжимая в обьятиях мои колени, громко зарыдал: «Я потерял тебя, я это знал!», — пишет она в своих дневниках. Федор Михайлович был готов на все, лишь бы не потерять своего черного ангела, дорогую истязательницу; он уговорил ее ехать с ним в Италию, и там она продолжила мучить писателя. Законная супруга, когда-то нежно любимая им страдалица, выплевывала остатки легких, заходясь в чахоточном кашле в холодной России, а он забыл и думать о ней — перед восхищенными глазами Достоевского стоял затмивший все и вся роковой образ Аполлинарии. «Больная эгоистка», — так назвал он ее в своих письмах, потрясенный открывшейся ему бездной в загадочной душе страстной и холодной Полины.

Она то приближала его к себе, то отталкивала жестоко. То отказывала в близости, то душила в ледяных объятиях, осыпала упреками и признаниями, заменив на время другую пагубную страсть — рулетку. И он писал и писал, гонимый нуждой в деньгах для вечной игры, для удовлетворения своих диких и необузданных страстей. Издатели торопили его, пользуясь вечной потребностью писателя в деньгах; и под этим нажимом он за несколько ночей создавал лучше свои произведения. А Полина мерцала холодным светом далекой и странной звезды, даря ему вдохновение, образы, сюжеты.

Разрыв был неминуем, он знал это с той секунды, как они стали близки. Она двигалась по своей орбите, не уклоняясь ни на йоту от эгоистического предначертания своей сильной натуры. Он был готов жениться на ней, бросить чахоточную Марию; потом несчастная и вовсе покинула скорбную земную юдоль, но Аполлинария была против брака. Свобода была ей дороже всего. В конце концов, она оставила Достоевского. Измученный, растоптанный, униженный и оскорбленный, он надеялся обрести покой; но без Полины его жизнь стала терять смысл. Как запойный пьяница, тянущийся к бутылке, готовый душу продать за горечь адского зелья, он писал ей отчаянные письма, называя то «вечным другом», то «холодной эгоисткой»; а она удалялась и удалялась по своей орбите...

Она уехала в село и открыла там пансион для девочек. Чему эта роковая особа учила наивных поселянок — остается только догадываться: в декабре 1868 года она открыла свое передовое заведение, а уже в марте 1869 смотритель училищ города Шуи распорядился этот пансион закрыть, а самой Полине запретили впредь заниматься педагогической деятельностью. Аполлинария забыла неудачный опыт, вновь погрузившись в литературные занятия. Только путь в журнал под редакцией Федора Михайловича был ей теперь закрыт. Достоевский женился на добром ангеле — Анне, но никак не мог забыть свою роковую повелительницу, губительницу Полину. Он все писал ей и писал, настаивая на том, что чрезвычайно счастлив в новом браке; возможно, они продолжали и видеться тайно, однако уже никогда не смогли быть вместе. Всю силу нереализованной страсти он перенес на проклятую рулетку; теперь он валялся в ногах у своей доброй жены, но только не к ней испытывал он страсть и влечение. Он выманивал последние деньги, рыдал, угрожал, оскорблял, чтобы поставить несколько вырученных за ее вещи монет на красное или черное. Когда-то он сжимал в объятиях дорогие колени возлюбленной; теперь он готов был сжимать нежное горло супруги, чтобы раздобыть денег на игру. Жесточайшие эпилептические припадки следовали одни за другим; и, удалившись, Аполлинария мучила его последним, неистовым страданием, навеки запечатлев свой кошачий образ в окровавленном сердце писателя.

Ее же судьба продолжала свершаться; черный свет ее звезды притянул розовощекого семнадцатилетнего гимназиста Васю Розанова. Вся в черном, без воротничков и манжеток, бледная, зеленоглазая, она поразила Василия в самое сердце. Его охватила та самая роковая страсть, что уже почти погубила знаменитого русского писателя, перед которым Розанов преклонялся. Вася немедленно сделал предложение руки и сердца, которое было благосклонно принято. Аполлинарии исполнилось сорок лет! — совсем старуха по тем временам. Но ей, как всегда, было безразлично мнение общества. «Хлыстовская богородица», — так позже называл ее знаменитый русский философ Василий Розанов, вспоминая те далекие дни своей юности: " Я был до того несчастен, что часто желал умереть, только бы она жила и не хворала«... В безумной пытке страсти и секса они прожили шесть лет, пока не разъехались: он с ужасом и болью, она — с ненавистью. Розанов умолял ее вернуться; «не вой», — холодно писала Аполлинария в ответ на страстные и безнадежные письма. В сущности, ей никто не был нужен, кроме собственного мира, собственной гордой и одинокой души. Но против Розанова она затаила малопонятную злобу; она не давала ему развода много лет. Он уж женился гражданским браком на другой, родил детей, состарился; самой Аполлинарии пошел восьмой десяток; только почти перед самой смертью она согласилась развестись с бывшим наивным студентом, а ныне — лысеющим отцом семейства... Слишком гордой и непреклонной собственницей была эта высокая худая старуха с кошачьими глазами.

Она покинула этот мир в 1918 году, в Севастополе, своими глазами увидев то, о чем страстно мечтала в юности — Революцию. Красные знамена, бунтующих матросов и дезертиров-солдат, толпы вооруженных людей, расстрелы и свержения; отплывающие от российского берега пароходы, битком набитые эмигрантами. Картины смерти и разрушения утолили ее вечную жажду борьбы, вечное томление духа, которое не смогли утолить два светила русской мысли, два влюбленных в нее когда-то земных мужчины.