Неблагодарный поэт

Давным-давно это было. Жил на свете один поэт. Он писал замечательные стихи, которые очень нравились людям. Его стихи иногда печатали в газетах и один раз — в толстом литературном журнале. Это был очень известный и даже знаменитый поэт.
Страна, в которой жил поэт, очень подходила для занятий поэзией. Раньше в этой стране были суровые и жестокие законы; поэтам надо было обязательно числиться в каком-нибудь учреждении, а их стихи подвергались цензуре, чтобы поэты не написали чего-нибудь неправильного. Потом произошли демократические перемены, и стало все можно. Поэт моментально уволился из убогой конторы, где получал нищенскую зарплату, и посвятил свою жизнь чистому искусству.

Поэт был молод и красив. Он одевался довольно плохо и странно: он носил старую солдатскую шинель и рваные ботинки, а шею повязывал романтичным кашне. Ему было наплевать на свой внешний вид. Когда родители или любовницы дарили поэту дорогую новую одежду, он относил ее в ближайший киоск и обменивал на спиртные напитки, которые тут же выпивал. Все бранили поэта, но в глубине души восхищались его поступками. «Так и должен вести себя настоящий Поэт!», — говорили друзья, любовно глядя на грязного нетрезвого поэта.

Разные женщины влюблялись в талантливого юношу и восхищались его стихами. Они переманивали поэта друг у друга, и каждая уверяла его в том, что она одна по-настоящему ценит его замечательный талант. Поэт заплетающимся языком бормотал свои гениальные стихи, а женщины подливали ему вина или пива, чтобы он подольше посидел с ними. Они всплескивали наманикюренными руками и таращили накрашенные глаза, чтобы выглядеть как можно более романтично. В душе каждая женщина мечтала выйти за поэта замуж и устроить его на нормальную работу. А стихи чтобы он писал по выходным и выгодно продавал в редакции престижных журналов.

Женщины проявляли к поэту любовь и иногда давали ему немного денег, которые он тут же пропивал. Изредка поэт оставался ночевать у особенно настойчивых дам, но наутро он всегда уходил и вяло обещал позвонить как-нибудь. На прощание он нудно клянчил денег на покупку каких-то загадочных книг и рукописей. Бывало, что после ухода поэта женщина обнаруживала пропажу какой-нибудь вещи, приглянувшейся избраннику Музы. В общем, поэт вел себя дурно, но никто не делал ему замечания; уж слишком он был одаренный и привлекательный. Он ведь был единственный в городе настоящий поэт.

«Он совсем как ребенок», — говорили расстроенные дамы, вспоминая светлые локоны и голубые глаза гения. " Ему надо все прощать«, — решали женщины и снова звонили поэту домой и искали его по вытрезвителям, куда он попадал очень часто. Если поэт долго не приходил, некоторые женщины устраивали дикие истерики и царапали себя по запястьям осколками разбитых бутылок, оставшихся от предыдущего визита молодого человека.

Две или три смелые любовницы родили от поэта детей, которых он очень полюбил. Он посвятил детишкам несколько великолепных стихотворений, но материально обеспечивать своих отпрысков отказался, потому что не имел денег. В кармане своей поношенной шинели поэт носил засаленные фотографии детей и часто показывал их своим собутыльникам. Имен детей он не помнил.
У поэта было огромное множество друзей и приятелей, но настоящий друг был только один. Этот хороший друг был полной противоположностью поэта. Он всегда носил красивый костюм с галстуком, а из кармана его пиджака торчала дорогая авторучка «Паркер», чтобы записывать стихи и мысли, пришедшие на ум. Друг был аккуратным и трудолюбивым. Целыми днями он работал в издательстве, а по вечерам писал длинные стихи с хорошими рифмами и выдержанным размером. Это были стихи на философские темы, с множеством продуманных образов и метафор.

Вирши поэта были неряшливыми и незаконченными; он корябал свои строки на замусоленных бумажках и потом терял их в пивных и рюмочных. Добрый друг собирал эти жалкие обрывки и складывал в красивую папку. «Это для потомков», — шутил друг, обнимая своего поэта за плечи, когда тот, шатаясь, брел по улицам. Друг немного удивлялся тому, что его собственные стихи никому не нужны, хотя он активно публиковал свои произведения в издательстве, договаривался с другими журналами и альманахами.

Друг поэта был трезвенник и не любил вонючую водку, к которой пристрастился поэт. Иногда друг выпивал бокал хорошего вина и с сожалением глядел на напившегося гения, бормочущего матерные ругательства и блюющего под столом. Друг вздыхал и звал домработницу, чтобы она убрала за поэтом. "Что ж поделаешь..., — говорил друг толстой домработнице, — такие они, русские поэты...«.Домработница угрюмо кивала головой, вытирая загаженный паркет. Ей было жалко молодого человека, написавшего такие замечательные стихи.

Несмотря на такого отличного друга и любящих женщин, поэт чувствовал себя несчастным и пил все больше и больше. Кроме писания стихов, ему было абсолютно нечем заниматься; больше его ничто не интересовало. Раз в неделю он сочинял несколько стихотворений, а остальное время шатался по улицам и навещал знакомых. Его красивое лицо стало бледным и опухшим, а светлые локоны посерели и повисли грязными прядями. Целыми днями он выпрашивал деньги на опохмелку, унижался, врал и крал, а потом быстро выпивал стакан водки и проваливался в черное забытье.

Родители поэта давно умерли, а женщины уже с недовольством встречали его на пороге своих чистеньких квартир. Хотя стихи поэта были еще лучше прежних, женщинам не нравилось, что от поэта плохо пахнет и он может наблевать на ковер. Кроме того, поэт уже не мог доставлять женщинам удовольствие в постели, а без этого духовная близость была какой-то неполной.

Только друг был по-прежнему предан поэту. Он всегда покупал ему алкоголь и давал в долг небольшие суммы на китайскую лапшу, которая стала основным блюдом опустившегося гения. Друг сокрушенно вздыхал, глядя, как опухший синий поэт жрет растворимую лапшу из пластикового стаканчика, хрюкая и рыгая. Один раз друг заметил в волосах у поэта насекомое, страшно разволновался, провел дезинфекцию квартиры, а поэта стал принимать в прихожей, постелив старые газеты. Друг мог бы вовсе не открывать двери своему товарищу, но он был преданный и верный друг, а не какой-нибудь дружок-собутыльник. Друг ставил на газеты стаканчик с горячей лапшой, раскладывал аккуратно нарезанный хлеб и даже выставлял бутылочку приличной водки, которая стоила совсем недешево. Даже когда неблагодарный поэт унес его новые ботинки и пропил их, друг все равно не бросил его и продолжал кормить и поить.

Толстая домработница молча совала поэту булочки и мелкие деньги, которые он жадно хватал заскорузлыми от грязи руками. Поэт часто плакал и жаловался на каких-то синих и зеленых людей и шмыгающих чертенят, которые не давали ему спать.
Чем сильнее опускался поэт, тем лучше становились его стихи. Он писал про бродяг и бомжей, с которыми пил жидкость для мытья стекол; он посвящал свои великолепные стихи мародерам и проституткам, деревьям и трамваям, лепрозориям и пепельницам, и каждое его стихотворение становилось заунывной народной песней, которую знали все, от мала до велика.

Друг устраивал публикации стихов поэта и вечера его песен; люди восхищались и плакали, заучивали стихи наизусть и переписывали их в свои блокноты. А грязный вонючий поэт клянчил мелочь по пивным, так как гонорары пропивал моментально со всяким отвратительным сбродом.

Добрый друг очень переживал такое падение гения; он делился своими тревогами с другими литераторами, и все поражались такой преданности и верности. «Он совершенно как ребенок, не приспособлен к жизни», — сокрушался друг в издательстве, и все сочувствовали ему. «Экий ваш поэт неблагодарный!», — говорили другу доброжелатели, но друг всегда твердо отвечал: «Я его все равно не брошу. Ведь я его единственный друг!».

Друг решил во что бы то ни стало спасти гибнущего поэта. Он долго думал и наконец придумал выход из ситуации. Взять поэта к себе домой он не мог; потерявший человеческий облик гений шатался по комнатам и ронял всякие ценные предметы, выпивал дорогие одеколоны, плевал на паркет и засыпал с папиросой во рту. Даже в прихожей, где теперь принимал его друг, поэт умудрился прожечь пальто и пописать на пол. Друг решил увезти поэта к себе на дачу, на лоно природы.

Дача у друга была очень хорошая, большая. Он получил ее еще в старые времена, в союзе поэтов. Хотя власть и подавляла поэтов своей цензурой, она заботилась о них и давала им продукты питания и дачи для творчества. Друг любил свой красивый дом и много времени посвятил его переустройству и улучшению. Конечно, он опасался пожара и долго колебался, прежде чем привозить на лоно природы своего падшего товарища. Но выход был найден; за несколько бутылок водки местные крестьяне выстроили на огороде дощатую будочку, напоминавшую нужник или собачью конуру. Друг позаботился о том, чтобы в будочке было все необходимое: подстилка, печечка, окошко и столик для написания стихов. «Как в бане у Пушкина, когда он писал „Годунова“», — воскликнул довольный друг, разглядев творение местных пейзан. Из крошечного окошка, затянутого полиэтиленом, открывался чудный вид на березовый лес.

Знакомые были просто поражены благородством друга, когда он повез к себе на дачу мычащего поэта в рваной шинели. Многие отговаривали доброго друга от такого опрометчивого поступка, но он только задумчиво качал головою, всем своим видом показывая, что ни за что не отступится от своего решения. Друг сдал комнату поэта каким-то беженцам, чтобы иметь средства на его прокормление. Друг был очень порядочным и честным человеком и не взял себе ни копейки из полученной суммы. На все деньги он купил вкусной растворимой лапши, одеяло, пачку бумаги, ручки, несколько бутылок водки и телогрейку с валенками, чтобы поэту было сытно и тепло. Конечно, все это было страшно хлопотно, но друг сделал все добросовестно. А домработница, угрюмо бормоча то ли молитвы, то ли проклятия, напекла шанежек и пирожков с картошкой...
Поэт ужасно удивился и заплакал, когда очутился в уютной будочке. Он ронял мутные похмельные слезы и вздрагивал, а друг доброжелательно пояснял ему мелкие обязанности по огороду; немножко прополоть, немножко полить. Он ведь понимал, что поэт — это поэт, а не садовник, и не требовал от него ничего лишнего. Потом он вручил поэту бумагу, ручки и водку. Трясущийся поэт выпил всю бутылку из горлышка и тут же захрапел, а друг поехал в город, где его ждало много работы в издательстве. Он готовил к печати книжку стихов своего гениального подопечного.

Неблагодарный поэт не стал ничего поливать и пропалывать. Он немного поразговаривал с синими и зелеными людьми и чертенятами, написал два стихотворения и отправился в березовую рощу. Там он снял ремень и быстро удавился на самой красивой березке. Местные крестьяне вынули его из петли и пошли допивать оставшуюся водку. Вскоре из будочки разносилось их нестройное пение; они пели одно из печальных стихотворений поэта, написанное давным-давно.

Смерть поэта буквально потрясла всех, кто его знал. Друг целыми днями выслушивал соболезнования и слова поддержки; все понимали, как ему тяжело. Друг был бледным и печальным; он несколько раз прослезился, когда перечитывал на гражданской панихиде стихи умершего. Он тяжело вздыхал, прижимая руку к груди, а знакомые утешали его, говоря: «Никто не сделал для него столько, сколько вы!». Это немного подбадривало друга поэта.

Друг поэта издал книгу его самых лучших стихов. Издал очень хорошо; с глянцевой суперобложки на читателей весело смотрел молодой голубоглазый поэт, совсем, как живой. Книгу раскупили за два дня, и пришлось печатать еще один тираж. Друг выделил часть гонорара на памятник поэту; и это был не какой-то дешевый железный обелиск, а настоящий мраморный памятник с барельефом. Правда, барельеф совсем не походил на поэта, но это уж была не вина его друга.

Жаль, что на кладбище к памятнику никто не ходит; это настоящее произведение искусства, которое стоит больших денег. Только раз в году, в родительскую субботу, на кладбище таскается толстая домработница и оставляет на поросшей травой могилке шанежки и пирожки с картошкой, которые съедают живущие в теплотрассе несчастные забулдыги. Некоторые из них еще помнят поэта.