Поезд вне расписания

Нет ничего печальнее ночного вокзала. Желтый масляный свет льется из-под потолка на спящих; к огромным окнам липнет непроницаемая пленка тьмы. Полупьяная буфетчица мрачно гремит посудой, а какой-то несчастный забулдыга, прислонившись к обшарпанной стене, глотает водку из беленького стаканчика. Под ногами — банный кафель, на щербатой плитке — грязные лужи, кое-как размазанные шваброй уборщицы. Во всем неприкаянность, тоска и скука.

В голове у меня повторяется унылый рефрен: «надо ехать, надо ехать, надо ехать»... Ехать-то надо, да вот беда — поезд мой ушел полтора часа назад, а следующий будет только завтра. Расписание изменилось, никто никого не предупредил, да и какие у кого обязательства перед пассажирами в этом унылом маленьком городке. Сесть некуда, синие деревянные сиденья, украшавшие когда-то деревенский кинотеатр, полностью заняты спящими вповалку пассажирами. Громадные грязные мешки, вызывающие ужас и странные догадки, кривые завязанные веревками чемоданы, древние авоськи, битком набитые чем-то тяжелым и угловатым — тяжелая поклажа расставлена и разложена вокруг спящих. Стоит пройти слишком близко к скарбу — пассажиры приоткрывают мутные глаза и издают негромкое рычание, словно цепные псы. Широкие подоконники могли бы послужить мне временным пристанищем, да вот расположены они слишком высоко... В томлении духа я снова заглядываю в амбразуру справочной и снова задаю все тот же вопрос:

— А больше никакого поезда нет? Может, скорый останавливается минуты на полторы-две? Может, на электричке можно докуда-то доехать, а уж оттуда...

— Нет никакого поезда. — со злобной радостью отвечает краснолицая тетка в крупных химических локонах, я таких не видела с детства. На шее тетки еще один привет из семидесятых — газовая косынка с люрексом. — Нет поезда! И не будет до утра.

Я расстроено отшатываюсь от гадкого окошка, и тут кто-то дергает меня за рукав.

— Вам надо в город ехать? — тихонько спрашивает оборванец крошечного роста, страшно похожий на Маленького Мука в своей огромной шапке. — Вам нужно на поезд? — при этом в голосе его появляются интонации барышника, предлагающего по бешеной спекулятивной цене «лишний билетик»... Резиновые зеленые сапожки в нетерпении приплясывают по грязной метлахской плитке, так, что летят брызги.

— Ну да, надо ехать... — проговариваю я все те же слова, которые звучат в моей голове последние часа два. — Ехать мне надо и обязательно — сегодня. Только какая разница? На такси ведь вы меня не повезете?

Карлик сморщивает в улыбке свое и без того измятое личико и подобострастно смеется:

— Нет, не на такси... Такси — хи-хи — смешно! На поезде можно уехать, есть один поезд, скоро подойдет. На нем и поедете в Город.

- А почему в справочной мне про него не сказали? — удивляюсь я.

- В справочной такие работают... — карлик сокрушенно кивает головой. — Они про этот поезд никому не говорят. Про него знаю только я. Вам очень надо ехать, ведь правда?

Еще какая правда! Завтра мне нужно быть на работе, вечером у меня программа на телевидении в прямом эфире. Если я не успею — с передачей придется распрощаться. Можно заменить режиссера, оператора, гостя программы, в конце концов. А вот автора и ведущего — никак нельзя. Черт меня дернул отправиться в эту глупую поездку! Я вздыхаю и стараюсь как можно убедительнее сказать:

— Мне очень, чрезвычайно нужно уехать сегодня, чтобы завтра быть в Городе. Пожалуйста, подскажите, с какого пути и во сколько уходит этот ваш загадочный поезд? И как купить на него билет? В кассе?

Карлик начинает смеяться так, что громадная шапка из меха умершего от бешенства животного чуть не сваливается с него.

- В кассе! Купить билет в кассе! Смешно!

- Меня, конечно, радует ваш веселый нрав... — начинаю я раздражаться. — Только как же меня пустят на поезд без билета?

- Пустят! — убежденно шепчет человечек, утыкаясь мне лицом почти в живот. — Проводник пустит. Пошли, уже мало времени осталось, вы такая разговорчивая, такая болтливая, что мы можем пропустить поезд...

- Я не болтливая... — пытаюсь я спорить, но Маленький Мук берет меня за руку ледяной ладошкой и ведет куда-то. Мне ничего не остается, как подчиниться. Страшно, конечно, только малютка вряд ли справится со мной, женщиной тридцати трех лет, упитанной и трезвой. Конечно, я, например, курю и мало занимаюсь спортом, но вот отпихнуть этого карлика или слегка придушить его я вполне в состоянии. Если он начнет ко мне приставать на пустынном ночном перроне, я стукну его сумкой по голове и убегу...

В таких размышлениях я почти бегу за незнакомцем по грязно-обледеневшему асфальту. Карлик очень проворен, наверное, поэтому они так часто выступают в цирке и выделывают всякие умопомрачительные штуки. Мы мчимся по ночному перрону, слабо освещенному светом фонарей. Господи, какая тоска в этой перспективе: уходящие в глухую тьму рельсы, черное небо, в котором чуть мерцают далекие звезды, вереница фонарей... Над зданием вокзала синим светом горит надпись с названием захолустного городка . В ночной тиши то и дело раздается хриплый голос дежурной:

" С пятого пути отправляется состав номер девятнадцать"... " шестой, шестой, сдайте назад«... Так, наверное, в Аиде переговариваются между собой тамошние дежурные. А вместо имен у прозрачных душ — номера, как у железнодорожных составов...

- Вот, сейчас он подойдет! — гордо сообщает карлик. — Что вы мне дадите?

- А что нужно дать? — осторожно спрашиваю я. Вдруг он попросит у меня душу или что-нибудь самое дорогое, как Румпельштильцхен у немецкой девушки?

- Ну, что-нибудь! — настойчиво просит человечек. — Ну, пожалуйста, что-нибудь хорошенькое, нужненькое, миленькое! Что у вас есть? Покажите, что у вас есть в сумочке?

Ничего себе просьбы! Я открываю сумку и начинаю копаться в ее недрах. Сумка у меня большая, добротная, как раз для поездок. Говорят, что по содержимому сумки можно определить характер женщины. Ну, господа психологи, определите мой! Вот пачка сигарет, зажигалка «Зиппо», кошелек, естественно, груда мелочи, масса пластиковых карточек для получения скидок в разных магазинах, ключи от дома и офиса, фантики от конфет, зеркальце, пудреница, помада, золотая сережка, вторая потеряна давным-давно, блокнот, фотография дедушки на войне, фарфоровая собачка, стеклянный дельфинчик...

— Дельфинчик! — алчно вздыхает лилипут. — Синенький стеклянный дельфинчик! И еще собачка! Собачка с носиком и ушками! Дайте мне дельфинчика и собачку.

— С удовольствием. — честно отвечаю я. — И правда, если ему тоже нравятся собачка и дельфинчик, он не такой уж неприятный. Пусть берет! Я нерешительно раскрываю кошелек: все-таки, нужно дать денег, наверное. Но карлик мотает своей непомерной шапкой и прячет в карманы игрушечки. Вид у него довольный донельзя.

— Вот, уже поезд подходит. Стоянка у него — полминуты, быстренько залезайте. — напутствует меня Маленький Мук. — Только вы там не разговаривайте ни с кем, а то всю ночь спать не дадут. Им не с кем поговорить-то особо, сто лет или больше вместе ездят, а свежему человеку обрадуются и давай навязываться... Такие смешные! Ложитесь себе спать, утром будете на месте.

Я встревожено смотрю на человечка и начинаю понимать, что он — ненормальный. И я — ненормальная, потому что холодным осенним вечером, почти ночью, поперлась с психически больным карликом на перрон, чтобы уехать на поезде, которого нет в расписании... Я стараюсь не сердиться и мягко начинаю:

— Спасибо, конечно, за...

И тут к платформе с грохотом и скрежетом подъезжает черный остов поезда. Он останавливается, раздается лязг и глухой толчок. Прямо передо мной открываются двери одного из вагонов, и старческий простуженный голос вопрошает:

- Есть кто из пассажиров?

- Есть! Есть! — возбужденно кричит карлик, подталкивая меня в спину. — Вот пассажирка!

Я с трудом взгромождаюсь на подножку; в городке перроны низкие... Старик в темной форме и фуражке помогает мне подняться. Почти на четвереньках я вползаю в вагон, и в тот же момент поезд, дернувшись, отъезжает. Сквозь немытое стекло я вижу машущего мне Маленького Мука, который теперь играет роль провожающего и даже посылает мне воздушные поцелуи... Начинается снег, и в свете фонарей белые крупные хлопья красиво осыпают невероятную шапку моего случайного знакомого.

Старый проводник, кашляя, ведет меня по узкому коридорчику, застеленному ковром. Вагон чрезвычайно старый, деревянный, даже намека нет на пластиковую обшивку, из-за которой так много гибнет людей в железнодорожных пожарах. Кругом дерево, очень старое и странное. Старик впихивает меня в купе, где я с удивлением ощущаю рукой бархат дивана. Ничего себе! Видимо, это очень старый вагон-люкс, в котором ездили по своим делам партийные бонзы...

— Вы, барыня, присаживайтесь, устраивайтесь, я завсегда рад дамам угодить... — бормочет древний проводник. В руках у него — ржавый старинный фонарь со свечой внутри! В призрачном свете фонаря я вижу зеркало, деревянный столик, бархатные диваны и полное отсутствие верхних полок.

— У вас что, электричества нет? — удивленно спрашиваю я, а старик отвечает раздумчиво:

— Елехтричество... Один вред от этого елехтричества. Один тоже барин в Петербурге, провел, значит елехтричество в свой дом, позвонки всякие, лейденские банки... И в тот же час с ума сошел. И прислуга евонная тоже, кажись, помешалась. Виданное ли дело — в поезде елехтричество. Нам оно ни к чему.

Я в ужасе таращу глаза на удивительного старика, а тот, кряхтя, поправляет диванные подушки и занавески на узком окне.

— Прикажете чаю подать? — интересуется проводник, зажигая свечу на столике. — Сей момент сооружу. А вы пока устраивайтесь, барыня, поудобнее.

Так. Сначала дикий поезд вне расписания, карлик на пустынном перроне, теперь — выживший из ума реликтовый проводник, разговаривающий, как персонаж чеховских пьес... Главное в общении с сумасшедшими — не раздражать! Не перечить! Чаю так чаю, свеча так свеча. Я соглашаюсь на чай и тупо гляжу в окно на черный, словно вырезанный из бумаги, лес за окном. В лежащем кое-где снегу виднеются черно-белые столбики: «Только версты полосаты появляются одне», как писал классик. Диван мягкий, удобный, поезд идет ровно и ходко, так что я почти дремлю, когда проводник вновь входит в купе.

— Вот и чаек! — добродушно бормочет старик. — Ишь, снег-то валит! Такая погодка для путников самая что ни на есть опасная. Ямщик может заплутать, лошади, опять же, вспотеют, а потом морозцем их и прохватит...

— В старину так оно и было... — осторожно вторю я, стараясь не выбить зубы стаканом, когда поезд подпрыгивает на стыках рельс. — Много народу гибло в пути.

— Брат мой, Микола, служил, значит, на почтовых... Что ему твои экспрессы! — рассуждает дедушка, усаживаясь на диван напротив. — Мчится, как птица, бывало, за два дни доставит почту с Москвы до Питера! Ни, значит, распутица, ни снег не могли Миколу остановить... И вот вышло ему как-то в конце ноября ехать...

Судьба таинственного ямщика Миколы остается неизвестной, потому что в коридоре раздается деликатное покашливание. Проводник с видимой неохотой встает и выглядывает из купе.

— Что ж ты, голубчик, досаждаешь даме! — раздается мужской, хорошо поставленный голос. — Ей, может, не очень хочется твои старческие бредни слушать. Какое ей дело, что там было при царе Горохе! Извините его, мадмуазель, Тихон у нас человек грубого воспитания, необразованный. Спроворь-ка, голубчик, бутылочку «Вдовы Клико», если, конечно, у милой дамы нет на это возражений!

Ого! «Вдова Клико»! Конечно, возражений нет! Разве можно возражать сумасшедшим, да еще когда их двое!

Я робко пищу что-то одобрительное, мысленно прощаясь со своей жалкой жизнью. «Вдова Клико», ямщик Микола, спятивший из-за электричества барин, свеча в шандале... По крайней мере, это необычные обстоятельства. Одно дело — наркоман дал вам по голове в подъезде собственного дома или рак скрутил нежданно-негаданно, а тут целая компания ненормальных, заманивающая в поезд пассажиров! В купе заглядывает более чем прилично одетый мужчина. Более чем — потому что на нем не отвисшие на коленях тренировочные штаны, не растянутая майка, не полосатая пижама, а что-то вроде фрака или смокинга. И черные брюки. И белое жабо. И пенсне! Мама!

— Разрешите представиться, Иван Никифорович Строев, инженер. Приношу сразу свои извинения за грубого Тихона, но он так стар, что его не перевоспитаешь! Суется к благородной даме со своими россказнями! Я, конечно, нарушаю правила приличия, не будучи представленным третьим лицом, но уж в дороге забудем, умоляю, условности светского быта!

Так, значит, у этих двух ненормальных натянутые отношения, и «инженер» командует «проводником». В случае опасности можно воспользоваться этим нюансом. А с инженером, наверное, надо говорить о чем-нибудь инженерном. Например, о вечном двигателе...

— наша нечаянная встреча и романтическое знакомство напомнили мне одну удивительную историю... — быстро начинает рассказывать Иван Никифорович, подкручивая усик. — как-то в Могилеве я был очарован одной невероятно красивой дамой, принесшей себя в жертву на алтарь Мельпомены... Мне незнакомы предрассудки, которые так часто можно встретить по поводу людей сцены. И вот, одним душным июльским вечером мы прогуливались по набережной. Сияли звезды, вокруг царило такое же романтическое настроение, которое витает в этом скромном купе сейчас... И Евгения (ее звали Евгения), наклонившись к моему плечу, прошептала...

— Шампанское принес! — прервал плавный ручей речи кашель проводника. — Дозвольте, Иван Никифорович, мне после вас про Миколу досказать, а то памяти совсем нет, боюсь, забуду. А дело было лет этак тридцать назад, когда железных дорог еще и не было почти...

Поезд загрохотал и понесся во тьму. Коротко проорал гудок, мерно застучали колеса. Я пролила чай на пальто, но не выпустила тяжелый подстаканник из пальцев.

— Давайте так. — мягко предложила я. — Во-первых, откупорим шампанское. Как Пушкин советовал: «Коль мысли черные к тебе придут, откупорив шампанского бутылку, иль перечти «Женитьбу Фигаро»... А потом, после шампанского, Тихон доскажет про Микиту. Или — Миколу. А потом вы, Иван Никифорович, про Евгению. — я здраво рассудила, что первобытные понятия справедливости могут застрять в перекошенных мозгах моих собеседников. «Один раз я, другой раз ты»... А мне после шампанского будет не так страшно гибнуть...

Инженер ловко откручивает проволочку, удерживающую пробку. На горлышке бутылки — зеленая атласная ленточка, этикетка густо украшена золотыми вензелями. Кажется, это и впрямь очень дорогое вино... Вот и надпись стилизованная под старину, на чистом французском языке... Недурно устроились эти сумасшедшие! Проводник перетирает невесть откуда взявшиеся бокалы, красиво мерцающие в тусклых лучах свечи. Поезд едет себе и едет, а инженер разливает пенный напиток, картинно заложив одну руку за спину. Я откидываюсь на мягкую спинку дивана и стараюсь примириться с ситуацией.

— Итак, за прекрасных дам! — провозглашает Иван Никифорович и пьет, запрокинув голову. Волосы у него расчесаны на прямой ряд и обильно смазаны чем-то блестящим и жирным. Какая гадость!

— И тут, значит, начали бесы кружить его, Миколу-то... — хрипло рассказывает проводник, покашливая. — Вокруг вьюга, белым-бело, не видать ни зги, кони храпят, а уже начало, стало быть, смеркаться... А до Котельничей, значит, еще верст десять с гаком. Микола уж и туда, и сюда, и за кнут, и за вожжи, а вез он важную почту...

— Особенно хороша была Евгения в роли Гертруды. Какая страсть, какое гордое достоинство! И вот это лилейное существо приникает к моему плечу, а в это время навстречу нам движется тот самый ротмистр Разумовский, напрасно искавший благосклонности прекрасной дамы...

Шампанское великолепно! Я с интересом слушаю сразу две истории, причем инженер и проводник говорят все громче и громче, стараясь перекричать друг друга. Они уже визжат и хрипят, но тут в черном проеме появляется еще кто-то... Мои новые знакомые замолкают, а вновь прибывший тихо спрашивает, захлебываясь чахоточным кашлем:

- Нельзя ли у вас прокламации спрятать? Боюсь, обыск на следующей станции сделают.

- Конечно, можно! — радушно соглашаюсь я. — С удовольствием. Прячьте, где хотите.

Незнакомец вползает в купе, придерживаясь за стенку. Он страшно худ и изможден, острый нос похож на бритву, а длинные волосы неряшливо свисают вдоль провалившихся щек. Мужчина тяжело опускается на диван и начинает лихорадочно совать кипу грязных бумажек за бархатные подушки.

— Ежели что... Ежели обыск, каких прокламаций в глаза не видали... — бормочет вошедший. — Десять лет каторги, восемь лет поселений, а теперь вот в поезде попасться...

— Вы бы, Иртеньев, постыдились даму беспокоить! — сурово хмурится инженер, втайне рассерженный невозможностью продолжать рассказ про обольстительную Евгению. — Вечно вы со своей революцией носитесь, как дурень с писаной торбой. Наплюйте на эксплуататорские классы, вот, угощайтесь, шампанское открыли. А ту вы со своими дикостями!

— Дикость есть угнетение человека человеком и присвоение продукта прибавочной стоимости! — задыхаясь, отвечает Иртеньев, смахивая прядь волос со лба. — Дикость есть праздное времяпровождение буржуа, в то время, когда десятилетние дети ткут на фабриках ковры, чтобы заработать несколько сольдо на пропитание большой итальянской семьи! — глаза владельца прокламаций горят в полутьме фанатичным блеском, дыхание со свистом вырывается изо рта. Видно, что ему очень худо. Тихон жалостливо пододвигает революционеру стакан из-под чаю, в который плещет шампанского... Я уже полностью примирилась с ситуацией; в мерном стуке колес есть что-то удивительно успокаивающее и умиротворяющее. Наверное, многие нервные болезни можно лечить поездом... Вся моя жизнь отодвинулась куда-то далеко-далеко, стала призрачной и нереальной: работа на телевидении, суета, городской шум, потоки машин на улицах с черным снегом, горящие в ночи рекламы холдингов и нефтяных компаний — все это куда-то ушло и пропало. Остался этот удивительный поезд, ледяное шампанское в бокале, бархатная обивка дивана, оплывающая в шандале свеча. Я смотрю на светящийся циферблат часов — так и есть, они стоят. В этом поезде происходят удивительные вещи со временем...

- Который час? — для порядка спрашиваю я у инженера.

- «Который час?», — его спросили здесь; а он ответил любопытным: «Вечность», — декламирует Иван Никифорович, со значением глядя на меня. — У нас тут с часами, знаете ли, того...

— Нарушение пространственно-временного континуума! — важно изрекает проводник. — О-хо-хо, грехи наши тяжкие! Так вот и Микола в пургу; ни солнца тебе, ни луны, никак не разберешь, сколько ты во степи блуждаешь. А уж волки завыли, они завсегда чуют, ежели ямщик заплутал...

— У Евгении были удивительные часы, — пускается в воспоминания инженер, — крошечная миниатюра с отделением для яда, сверху изумительной работы изумрудный череп и надпись по-латыни «Моменто мори», что, как известно, означает «помни о смерти». Яд был самого свирепого действия, привезенный с берегов Амазонки...

— В Шлиссельбургской крепости часы иметь запрещалось, — задыхаясь, рассказывает революционер Иртеньев, — время узнавали по бою колоколов в маленькой часовне... Часовые также указывали нам своими мерными шагами на время суток; обойдет часовой крепость два раза — время к полуночи. Расстреливали же обычно на заре, часов этак около пяти, с первыми лучами солнца...

Появляется еще одна бутылка шампанского; инженер ловко управляется с пробкой, стараясь побыстрее вклиниться в речь проводника и революционера. В коридоре слышится странная возня, потом хлопает дверь, раздается короткий женский вскрик.

- Что это? — пугаюсь я . — Кого-то из поезда выкинули?

- Ах, не волнуйтесь, она всегда это делает. — успокаивает меня Иван Никифорович. — Кокаинистка со стажем, деньги все промотала, связалась с шулером, немного перебрала, да на этом перегоне и покончила счеты с жизнью. А ведь какая была уникальная красавица в юности! Что за глаза, что за плечи! Я видел ее на курорте в Бадене, это было нечто феерическое, неземное! Сик транзит глория мунди, что означает «так и проходит земная слава»!

- Безделье все! Праздность и эксплуататорские настроения! Барыня, никогда не читавшая Спенсера! — возмущается революционер, слегка раскрасневшийся от выпитого. — Ее бы к станку на двенадцатичасовой рабочий день, тогда бы забыла о разочарованиях страсти!

Только Тихон вздыхает и крестится. Через несколько минут двери вагона снова хлопают и кто-то идет по коридору, шурша шелковыми юбками.

- Кто это? — снова спрашиваю я.

- Да она же, — разъясняет мне революционер. — Мы ведь навечно в этом поезде, понимаете? Я, к сожалению, не естественник, поэтому объяснить толком вряд ли сумею, но вышло как-то так, что мы в этом поезде ездим себе и ездим, колесим по железным дорогам.

— Из-за размыва пути приключилось страшное крушение в тысяча восемьсот девятом году, — вступает в беседу инженер Строев. — И произошли какие-то странные вещи. То есть буквально вся система мира оказалась порушенной и поруганной с точки зрения современнейших изысканий науки. И мы остались в этом поезде, понимаете? Впрочем, это неинтересно. Я помню, как присутствовал на премьере «Аиды» в Киеве; день выдался удивительно жаркий, а я надел белый фрак, который шел мне чрезвычайно. Одна высокопоставленная дама, не буду называть имена, бросила мне нежно-палевую розу. Цветок описал изящную дугу, упав к моим ногам...

— Ну, заплакал Микола, да делать нечего — надо, стало быть, к смерти готовиться, — с расстановкой повествует проводник, убирая нагар со свечи. Свеча нисколько не уменьшается, а за новой бутылкой шампанского никто никуда не выходил... — А почта-то лежит себе под дерюжкой, вся в печатях. Вот Микола и думает: меня, мол, волки сожрут аль мороз заморозит, а что будет с делом государственной важности?

Революционер пьет вино и смотрит в окошко, на заснеженные поля, черный лес и бегущую за поездом яркую луну. «На-до ехать, на-до ехать...», — стучат колеса. Никогда в жизни мне не было так спокойно. Наверное, это оттого, что в поезде совершенно нет смерти! То, что отравило всем нам жизнь лет в пять — мысль об умирании, конце, гибели, подкарауливающей с жуткой определенностью все живое; в поезде нет времени! Мы едем, движемся, перемещаемся в пространстве; а злое, холодное, безжалостное время стоит. Ему не угнаться за нами, ему не отнять наше дыхание. Пока стучат колеса, пока поезд мчится по рельсам, пока кочегар бросает в топку нескончаемый уголь, а вечный машинист управляет паровозом — смерти нет! Даже чахоточный Иртеньев не умрет. А старый Тихон никогда не станет еще старше! Я чувствую тепло и покой, а голова моя склоняется на острое плечо революционера. Глаза закрываются, сквозь сон я слышу голоса моих спутников, выкрикивающих свои вечные истории...

— Тебя объяла жизни проза, ты шла в толпе своих детей, и нежно-палевая роза дрожала на груди твоей... — приятным баритоном поет инженер, а ему вторят хриплый бас Тихона и почти беззвучный шепот Иртеньева. Стук колес аккомпанирует пению. Я засыпаю на бархатных подушках дивана, навалившись на плечо революционера. Сквозь сон я чувствую, что кто-то укутывает мои ноги пледом...

... Сон мой крепок и долог. Я открываю глаза с радостным чувством освобождения и новизны. В купе почему-то по-прежнему темно, горит все та же свеча, за окном пробегают все те же леса и поля. Тихон дремлет, уронив голову в форменной фуражке на руки; революционер все так же глядит в окно, а инженер Строев молча курит толстую сигару. Клубы ароматного дыма создают кисейную завесу над нашими лицами.

— Через пятнадцать минут будем на месте. — любезно сообщает инженер. — вам надо к выходу готовиться; сейчас мы вас оставим. Приношу покорнейше свои извинения, если злоупотребил вашим временем и терпением. Безумно рад нашему романтическому знакомству при столь таинственных обстоятельствах.

- А почему все еще ночь? — спрашиваю я. — Мы же должны были утром приехать?

- А в поезде завсегда ночь... — бурчит проснувшийся проводник. — Ладно, пойду ужо обход делать, кому сходить. Собирайтесь, милая барыня, приехали. Эх, жаль, про Миколу-то я не дорассказал! Теперь уж не успеть; вряд ли на этом свете свидимся.

— Возьмите на память прокламацию, — предлагает Иртеньев. — Только спрячьте подальше, а то жандармы такую ижицу пропишут! Может, отдадите угнетенным, обиженным, чтобы не теряли надежды на новое, справедливое переустройство мира.

Я встаю и надеваю пальто, которое кто-то заботливо повесил в углу купе. Беру в руки сумку, проверяю сотовый телефон. Нет охвата. Мне вдруг становится так грустно, губы кривятся в детской гримасе, а из глаз брызжут горячие слезы. Меня ждет мрачный огромный город с трубами фабрик и заводов, с многоэтажными домами, телекомпаниями, предвыборной борьбой, болезнями и смертями. Родственники, сослуживцы, коллеги, партнеры, какие-то еще люди...

— Я не хочу выходить! — рыдаю я, захлебываясь. — Я не хочу! Не выгоняйте меня! Мне там плохо, страшно, там все умирают и надо зарабатывать деньги, чтобы жить! Я не хочу!

Все вскакивают и начинают нелепо суетиться вокруг меня. Наверное, вид рыдающей дамы тридцати трех лет — зрелище очень печальное, расстраивающее нервы и более угрюмых субъектов, чем мои новые знакомые. Революционер Иртеньев страшно кашляет, бренчит стаканами и бокалами, наливая мне шампанского, Тихон и сам чуть не плачет, пытаясь зачем-то закутать меня древним пледом в черно-красную клетку, а дамский угодник Иван Никифорович торопливо говорит:

— Что вы, что вы! Кто же вас выгоняет! Совсем напротив, мы только и мечтали бы предложить вам разделить нашу скромную компанию, но скромность помешала нам сделать вам это предложение! Вы доставите нам невероятное наслаждение, если согласитесь поехать с нами! Мы будем беседовать, я недурно пою, Тихон же, хоть стар и сиволап, чудно играет на народном инструменте — балалайке.

— Будем совместно изучать политическую экономию! — кашляет Иртеньев. — Есть несколько номеров «Колокола», везу из Швейцарии...

— Эх, про Миколу я дорасскажу! — мечтает Тихон, надвигая в порыве чувств фуражку на самый кончик носа. — Как он с волками-то...

Наконец, волнение немного утихает. Я сижу на диване, покуривая ароматную сигару. На станции решено отправить Тихона в буфет за пирожками и осетриной, Иртеньев убрел за виноградом и журналами, в коридоре ходят и смеются невидимые мне пассажиры. Я не хочу выходить из купе, чтобы не оказаться на промерзшем грязном вокзале Города. Мало ли что! Лучше я пока посижу тихонько.

Только когда за окном дергается и отплывает перрон городского вокзала, я полностью успокаиваюсь, рассаживаюсь поудобнее и откусываю пирожок. Колеса стучат сначала тихо, медленно, потом все громче и веселее: «Надо ехать! Надо ехать!». Поезд движется вне расписания, убегая от Времени и Смерти.