Потомок Зевса

...Мальчик потрясенно глядит на синюю гладь залива, на черные горы, громоздящиеся вдали, на развалины древних крепостей и курганов... Залитая жарким солнцем, освещенная и прожаренная его маслянистыми лучами, картина знакома мальчику, словно видение родного дома. Сейчас двуколка свернет по дороге, поросшей степной жесткой травой, и можно будет увидеть странную гору, в которой на фоне неба легко угадать очертания лица. Его лица. «И на скале, замкнувшей зыбь залива, Судьбой и ветрами изваян профиль мой», — напишет он позднее. Он глядит на свой гигантский портрет и ясно понимает: он прибыл на место своей Судьбы, на место свершения мистических и духовных подвигов, на место своего прошлого рождения. Он попытается не раз покинуть Коктебель и Феодосию; он попробует не однажды отречься от своего предназначения и прожить счастливую жизнь обычного человека; но каждый раз видение выжженной солнцем степи, синего моря и собственного черного профиля на фоне ослепительного неба заставят его вернуться.

Мальчик узнает местность и даже советует вознице свернуть чуть раньше, где дорога короче. Возница с подозрением посматривает на странных пассажиров его колымаги: удивителен сын с копной крупно вьющихся волос и недетским лицом греческого бога; удивительна и мать, хрупкая, как подросток, носатая, в мужском костюме. Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина, «неутешная вдова», как она сама себя называет, в детстве сидела на коленях плененного горного орла — Шамиля, отбывавшего ссылку в России. Она помнит изрезанное крупными морщинами смуглое лицо бешеного горца, его седую правоверную бороду и страстный, исступленный шепот, в котором слышались боль и ярость большого зверя, заточенного в клетке. «Никому не отдавай своей свободы!», — велел ей тайно великий Шамиль, и девочка пронесла его наказ через всю жизнь. Часть свободы вложила она и в крупного буйноволосого мальчугана, Максимилиана, который так уверенно сейчас командует возницей. Мальчик растет без отца. Он рисует, пишет стихи, увлекается философией и историей. Мать уже потеряла маленькую дочь; всю страстную любовь своей пылкой натуры Елена Оттобальдовна вложила в сына.

Максимилиан Волошин родился 28 мая 1877 года, в Духов день, когда земля — именинница, когда вся природа радуется и веселится, предвкушая долгое и счастливое лето. Лето и море стали для него главным атрибутом жизни и счастья; да еще жаркое солнце, заливающее своим светом весь мир. Мальчиком он как-то всю ночь простоял на подоконнике, прижавшись лицом к холодному стеклу; он ждал появления чудной Жар-птицы. И на рассвете увидел — огненный светло-желтый шар всплывал над горизонтом, согревая и освещая все вокруг, и сердце маленького огнепоклонника всколыхнулось от громадной любви и радости. «Это колесница Фаэтона», — прошептал почему-то малыш словно где-то подслушанные слова, и снова перед его мысленным взором возникли картины прошлого, которые он никогда не мог видеть. По крайней мере, в этой жизни. Он видел сражения и морские путешествия, синюю воду глубокого залива, триремы и галеры, выжженную солнцем степь и черный профиль мужского лица на фоне раскаленного неба. В своих первых, еще неуклюжих строках, он попытается рассказать о своих видениях, но детский язык его еще беден, рука неумела, только огромная душа дрожит от восторга перед жизнью и миром, а ум не по-детски мудр.

И вот свершилось; потрясенный подросток узнает пейзаж своих видений, узнает странную гору и морские волны; за поворотом он видит дом, с которым отныне будет связана вся его жизнь. Это настоящий дом души: множество комнат, подвальчиков, террас и балконов, переходов, лестниц и даже башня, где он устроит себе мастерскую, где через несколько лет будет трепетать от невыносимой любви и утраты, глядя на терракотовую голову египетской принцессы Таиах. Этой скульптуре больше пяти тысяч лет, а той, что является точной копией древнеегипетской принцессы — всего двадцать один. Ее зовут Маргарита, она — художница. Максимилиан познакомился с нею в Париже, куда уехал, чтобы прикоснуться к чистому искусству. Его исключили из московского университета «за организацию беспорядков»; увлечение народничеством и революционными идеями было свойственно всей передовой молодежи того времени. В Крыму, в Коктебеле, ему было одиноко, а полицмейстер забросал его оскорбительными письмами, в которых настаивал на немедленной встрече. На конверте угрюмым полицмейстерским почерком значилось: «Поэту-декаденту Максу Волошину». Виною этих писем были не только неблагонадежные идеи молодого «поэта-декадента», но и молоденькая жена полицейского начальника, оказывавшая красивому Максимилиану недвусмысленные знаки внимания... И вот он в Париже, куда устремился в надежде успокоить свое сердце искусством и литературой; но вместо Бодлера и Малларме его тянет к прекрасной и холодной Маргарите Сабашниковой, равнодушной к мужчинам в целом. Недаром он был так потрясен, когда в его руки попала голова древнеегипетской принцессы из гробницы: абсолютно те же черты лица, разрез глаз и это спокойное, равнодушное и загадочное выражение царицы, властвовавшей над народами много тысяч лет тому назад. Максимилиан Волошин ощущает не просто любовь; опять его чувства наполовину связаны с воспоминаниями о прошлой жизни, с опытом предшествующих существований. Маргарита знакомит его с идеями буддизма и оккультизма. Она тоже верит в перерождение душ, в наше возвращение на Землю, в повторные мистические встречи с теми, с кем мы были близки когда-то. Сырыми парижскими вечерами эти двое: бледная стройная девушка с равнодушным красивым лицом и широкоплечий крупный мужчина, посещают старинные библиотеки, упоенно читают рассыпающиеся от старости фолианты, испещренные выцветшими буквами. Они пытаются найти свою историю, объяснение своего духовного предназначения. Он списывает в книжечку толкование линий хиромантии и знаков зодиака, внимательно рассматривая дороги Судьбы на своих ладонях; как много там звезд рока, предвещающих покорность судьбе и познание мудрости! Их будет не меньше на ладонях юной Марины Цветаевой, с которой он познакомится потом в Москве и предскажет ей — нет, не будущее, он слишком страшно, а Максимилиан слишком добр и мягок. Он только верно опишет черты характера молодой поэтессы, предскажет ей славу и любовь...

Максимилиан знает и свое предначертание. Древние парижские гадатели, прячущие свои удивительные умения в трущобах города, в один голос предрекали ему известность и бурную жизнь; и все они советовали ему держаться ближе к дому. «Потеряете дом, месье, — потеряете жизнь!», — прокаркала матушка Сабье, водя заскорузлым пальцем по страницам древнего фолианта. Он вспомнил на миг духоту и жар в степи, сухие травы, пахнущие чем-то горьким и родным, плеск синего моря в глубоком заливе — и бросил Париж с его книжной мудростью и литературной поэзией. Равнодушная прекрасная Маргарита последовала за ним, влекомая не любовью, нет — а тайными совместными воспоминаниями о прошлой любви и жизни. Их брак благословил сам мистик и духовидец Рудольф Штейнер, человек, о котором слагали легенды. Он ясновидящий, ему ведомы тайные законы звезд и земли, сплетение человеческих судеб. Штейнер видит страдание, предначертанное поэту, но видит также и мудрость, поэтам несвойственную. И он также упоминает о духовной связи Максимилиана Волошина и его странного дома в Коктебеле.

И в этом доме их брак недолог; Маргарита уезжает с другим. Максимилиан ищет утешения в философии и поэзии; он пишет удивительные акварели, но на душе его смутно и тревожно. В первый же день своего возвращения из Парижа он оказался в Петербурге, во время расстрела манифестаций. Было 9 января 1905 года... И в бурных волнах зимнего моря поэт и мистик ясно видит картины будущего крушения Российской империи, будущую кровь и гибель царской фамилии. Пройдет много лет, и Максимилиан так же ясно увидит картины будущего в огне маленькой жаровни. Свидетелем его ясновидения станет Марина Цветаева, гостившая в Коктебеле в те страшные дни начала революции.

" А теперь, Марина, будет то-то и то-то«, — спокойно описывал Максимилиан грядущие ужасы, кровь, расстрелы и террор. Он не был возмущен и взбудоражен; он уже вышел за те пределы, в которых тоскует и томится обычная человеческая душа. В своем длинном и широком хитоне, в сандалиях на босу ногу, в веночке из полыни, удерживающем буйные кудри, он походил на древнего бога или авгура, когда, расставив колени, наблюдал за синими язычками пламени в сердцевине жаровни. Именно в этот страшный год чуть не погиб его дом, всегда гостеприимно открытый для поэтов и художников. Загорелся пол в той самой башне, где хранилась мистическая голова Таиах; пожар тушили общими усилиями, носили воду ведрами, сыпали песок, а бледный, опустошенный Макс вспоминал слова гадалок и ясновидцев — «погибнет дом, погибнет и хозяин!»... Дом удалось спасти; а сам Максимилиан начал спасать человеческие жизни, обретя невероятное бесстрашие и энергию. Белых он спасал от красных, а красных — от белых; он вытащил Мандельштама, обвиненного в контрреволюционной деятельности, ходатайствовал за ложно арестованного генерала, скрывал в недрах своего дома раненых... И пророчествовал уже печатно, полностью изжив страх перед людьми и властями; он перестал испытывать страх смерти, так болезненно-знакомый любому человеческому существу. Он не верил, он знал, что человек бессмертен; все его воспоминания подтверждали это. И тем отвратительнее для него становилась обыденная жестокость человека к человеку. «Новая власть будет искать точку опоры в диктатуре, а потом в цезаризме», — спокойно писал Волошин, ясно видя фигуру кровавого тирана-Цезаря, властвующую над Россией. Друзья спешно бежали на Запад, звали они и Волошина, но поэт отказывался покинуть свой дом, который стал теперь приютом для огромного количества поэтов, писателей, художников, метавшихся по просторам разгромленной и разграбленной страны. В одно лето в доме Волошина бесплатно отдохнуло пятьсот человек! Финансовая инспекция требовала уплаты мифических налогов «за содержание гостиницы», местные чабаны травили собак, к которым был нежно привязан Максимилиан Волошин, безумные организаторы крымского террора Роза Землячка и кровавый садист Бела Кун угрожали странному владельцу странного дома, а он продолжал жить и помогать тем, кому в силах был помочь. И даже жестокие террористы оставили поэта в покое, тронутые его простыми человеческими словами, выражением неземной мудрости на прекрасном лице. И это — в те годы, когда Максу и его матери приходилось ловить и есть стервятников, чтобы не умереть с голоду. Елена Оттобальдовна вскоре умерла от болезни и истощения, Макс остался один на один с жестоким и кровавым миром гражданской войны и страшным крымским голодом начала двадцатых.

Он продолжал писать стихи и акварели, наполненные мудростью и покоем. По-прежнему в белом хитоне и простых сандалиях, с веночком из трав на кудрявой, уже седой голове, поэт взбирался на горы, бродил по холмам и степям, размышляя о судьбах мира, о странной неразумности людей, убивающих друг друга. Его дом был давно официально превращен в Дом творчества деятелей искусства, но пока еще оставался его приютом. Когда был принят указ, лишавший Максимилиана Волошина последних прав на собственный дом, давно населенный чужими людьми, поэт тяжело заболел, а через несколько суток — скончался.

На закате августовского дня, когда огненный шар солнца торжественно погружался в воды залива, тело поэта несли хоронить на самую высокую гору коктебельской бухты — Кучук-Енишар. А черный профиль Максимилиана Волошина продолжал безмятежно созерцать морские волны, напоминая о вечности мироздания и бессмертии души. И о великом, таинственном предназначении человека в мире.