Щелкунчик

Над Россией сгущаются тучи сталинского террора. Сколько их, в ночи прислушивающихся к шагам на лестнице, к шороху шин подъезжающего автомобиля, к короткому и требовательному стуку в дверь... За кем сегодня? Не за этим ли худощавым хроменьким человечком, похожим на пойманного в силки воробушка, который при свете керосиновой лампы пишет строки, обращенные к самому близкому человеку — к жене:

Куда как страшно нам с тобой,
Товарищ большеротый мой.
Ох, как крошится наш табак,
Щелкунчик, дружок, дурак...

Плохой табак и правда крошится — он чрезвычайно беден, по-настоящему нищ. Дешевые самокрутки вертит его жена; денег на папиросы давно нет. Он в немилости, в опале, в ссылке, которая неизмеримо лучше все же тех страшных десяти лет без права переписки, означающих одно: расстрел. Он всегда ужасно боялся расстрела. Он всегда ужасно боялся судьбы, которую, как каждый истинный поэт — предчувствовал. Ужас и страх были его вечными спутниками на протяжении всей недолгой жизни. Он знал свой ужасный конец еще в юности; еще в отрочестве приступы жестокой тревоги и обреченности оглушали его, лишали сил, заставляли биться в нервных конвульсиях. Теперь, когда сбывались худшие его предвидения, он стал куда более спокоен и рассудителен. Он ясно осознавал начало конца и даже попытался этот конец приблизить: в ссылке он предпринял попытку самоубийства, которую приписали психической болезни. Нет, он был здоров; больны были те, кто рукоплескали рябому маленькому человечку, сухорукому и некрасивому, ставшему ныне властителем душ своих рабов. Хозяин страны проявил странное великодушие: вместо пули в затылок или ужасов лагерей (они были еще впереди) поэта всего-навсего сослали сначала на Урал, а затем — в Воронеж. Хотя совершенное им преступление было поистине ужасным. Он написал стихи о нем, кремлевском горце: «Мы живем, под собою не чуя страны, наши речи за десять шагов не слышны, а где хватит на полразговорца, там припомнят кремлевского горца»... Окружающие были потрясены великодушием вождя; сам поэт был поражен до глубины души мягкостью кары. На самом деле тиран выжидал, наслаждаясь муками жертвы — настоящие пытки и смерть были еще впереди. И Осип Мандельштам чуял это кровоточащим сердцем поэта.

Страх и ужас — два вечных спутника Мандельштама, но об этом почти никто не догадывался, кроме самого близкого, дорогого и странного человека — его жены. Другие видели в нем скорее забавное, чем трагическое, скорее неудобное и трудное, чем святое. Сын варшавского кожевника-еврея, впоследствии ставшего купцом, студент Петербургского университета, так и не кончивший курса, маленький, хрупкий, с полузакрытыми глазами и по-верблюжьи откинутой назад головой, он производил немного комическое впечатление. Он был странным, сложным, эгоистичным, необязательным, расточительным... Он вечно нуждался в деньгах. Друзья-поэты, среди которых был Волошин, Марина Цветаева, Илья Эренбург, Ирина Одоевцева, вспоминали смешные эпизоды из его жизни: однажды дождливым вечером ему одолжил пальто хозяин харчевни. Спустя год хозяин робко напомнил Мандельштаму: «А помните, господин поэт, шел сильный дождь, было холодно, я дал вам свое пальто...». «Вы можете быть счастливы — ваше пальто целый год служило поэту!» — высокомерно ответил господин Мандельштам. Писатель Илья Эренбург был шокирован странной манерой Мандельштама приезжать в гости на извозчике и с порога кричать, что он, мол, забыл кошелек дома. Расплачиваться за поездку всегда приходилось хозяевам. Нуждаясь в деньгах, поэт написал заявление в группком писателей с просьбой выдать ему аванс ... на собственные похороны. Таких историй была масса. Но какой поэт может одновременно быть и аккуратным, расчетливым человеком? По крайней мере, какой настоящий поэт?

В страшных двадцатых он встретил на улице Петербурга другого гениального поэта — умирающего с голоду Велимира Хлебникова. И стал отдавать ему часть своего скудного пайка: немного крупы, хлеба и отвратительная свиная голова, которая у обоих поэтов вызывала — страх. Единственное, в чем Мандельштам был счастливее и успешнее своего нищего собрата — это наличие верного друга, любимой жены Надежды Хазиной, с которой его свела поистине счастливая звезда.

В девятнадцатом году страшная буря революции бушевала над просторами страны. Люди метались, боролись, умирали, гибли; рушилось все, что было привычно и мило. Переполненные пароходы уходили с юга в другие страны, увозя полчища эмигрантов. Он тоже отбыл из Петербурга на юг, чтобы не умереть с голоду. В Киеве, в ночном клубе под диким названием «Хлам» (таких клубов много тогда появилось в агонизирующей голодной стране, потянувшейся вдруг к искусству в самых необычных его проявлениях), поэт познакомился с двадцатилетней Надей Хазиной, хрупкой, коротко стриженной художницей. Майская ночь, теплый украинский ветер, далекие звезды, первые распустившиеся цветы, зеленая листва на деревьях, которым безразличны законы военного коммунизма — им ведомы лишь законы природы... Поэт и художница отправились в гостиницу; нравы были более чем простые, смерть витала над миром. Они провели ночь вместе — и с этой ночи началась их трудная, больная, мучительная судьба, ставшая одновременно и западней, и спасением для обоих. Надя стала его женой. Они вместе скитались, голодали, страдали; она с самого начала взяла на себя заботу о поэте. Двадцатидевятилетний, уже не очень-то юный, переживший множество очарований и разочарований, он всей душой привязался к этой странной девушке, ставшей его женой. «...не жена..., а молодой человек в коричневом костюме. Коротко постриженный. С папироской в зубах», — так описывали художницу Надю Хазину, которую сам Мандельштам в письмах называл нежно: «воробышек в перчаточках», «птенчик большеротый». Она одна смогла принести успокоение и мир измученной тревогами, израненной душе великого поэта. Конечно, он был, что называется, не от мира сего; лентяй, совершенно неприспособленный к жизни, лакомка, жалобно просивший «шоколадику» у няньки маленького мальчика, романтик, увлекающийся множеством других женщин, встреченных на пути. С ним было так тяжело, как только может быть тяжело с человеком, наполовину принадлежащим иным мирам: с поэтом и пророком. Хрупкая Надя взяла на себя громадную обузу, огромную ответственность. Она даже нашла в себе силы подтрунивать над его многочисленными любовными увлечениями, только бы сохранить ту духовную невидимую связь, которая их объединяла. Однажды поэт ждал девушку, которой был увлечен, дергался и бегал к двери на каждый стук и звонок. " А вот она не придет!«, — веселилась Надя, а расстроенный Осип Эмильевич чуть не плакал, как ребенок, которому не дают новую игрушку. Благополучный Борис Пастернак спешно ретировался из удивительного дома, где были попраны все каноны морали. Попросту говоря, убежал. А «воробышек в перчаточках» остался; остался верный Щелкунчик рядом с мужем и в ссылке, когда обезумевший от страха и предчувствия катастрофы поэт был всеми забыт и брошен. Кроме нее он никому оказался не нужен.

Супруги были хрупкими, похожими на птичек; мать поэта Волошина называла когда-то Мандельштама «мамзель Зизи» и подсмеивалась над ним. «Гордец и враль», — окрестила поэта Марина Цветаева. Мало кто знал, что хлипкий «мамзель Зизи» оказался способен спорить с бешеным террористом Блюмкиным, застрелившим самого посла Мирбаха. Блюмкин и сам пописывал стишата; одновременно составлял и расстрельные списки, радостно приговаривая к смерти «проклятых интеллигентишек». В каком-то поэтическом клубе пьяный садист похвалялся перед Мандельштамом своей всесильностью; поэт вырвал из рук безумного террориста, убийцы-чекиста бумаги и изорвал их. Блюмкин гнался за ним по улице, целясь из револьвера, с которым никогда не расставался... Мандельштам потом ходил на прием к начальникам из ЧК, пытался заступиться за какого-то приговоренного "интеллигентишку«- профессора. По некоторым сведениям, профессору удалось благополучно эмигрировать. А Мандельштам — остался в России, в СССР. Поэт никогда не был трусом; он был сверхчувствительным пророком, чутко воспринимающим неумолимые и неуловимые для других сигналы гибели. Он всегда боялся расстрела: когда они были с Надей в Армении, там на столбах специально вывешивали объявления о состоявшихся казнях. Новая власть старалась как можно быстрее покорить и запугать население. Мандельштам приходил в ужас; Надя была спокойна. Она считала, что лагеря и пытки куда ужаснее пули в затылок; поэт содрогался при одной мысли о том, что человек может лишить жизни другого человека — по приказу, по идеологической необходимости, по обстоятельствам... Он страшно боялся всего, что напоминало о смерти: кладбищ, монахов, похорон, разговоров на эту тему. Ужасы Армении ранили его сердце, довели до черты — все эти расстрельные объявления, угрозы, приказы... И в той же Армении тетя Нади принесла в подарок молодым супругам ореховый торт, который произвел на лакомку-поэта неизгладимое впечатление. Как ему хотелось бы жить, как все! Когда-то он даже мечтал поступить на службу в банк, зарабатывать деньги, жениться на достойной особе; но проклятые стихи, проклятое ясновидение поэта заводило его все дальше, все глубже, приближая к той роковой судьбе, которую он давно предчувствовал. «А мог бы жизнь просвистать скворцом; заесть ореховым пирогом — да, видно, нельзя никак!», — напишет он в том трагическом стихотворении о Щелкунчике.

Все земное, человеческое в нем протестовало против гибели. В ссылке он написал оду Сталину, стансы, в которых восславлял и возвеличивал тирана. Он надеялся — ода его спасет, защитит от грядущей катастрофы! Но предчувствие становилось все более мрачным и явственным. Надя не бросила полубезумного, истощенного Мандельштама, скитаясь с ним в ссылках, пытаясь хоть как-то облегчить его быт. Но вскоре случилось то, чего он ждал и боялся — его арестовали и отправили в лагерь, на Колыму. Там гибли и чрезвычайно сильные, выносливые люди; где уж было выжить тщедушному хромому поэту, не умевшему позаботиться о себе! Он скончался от голода, в самых жутких обстоятельствах, которые трудно даже представить.

О посмертной реабилитации арестованного за «контрреволюционную деятельность» мужа Надя узнала от Анны Ахматовой. Она долго не верила, ей доказывали, уговаривали, объясняли... После гибели мужа Надя взяла на себя скорбный труд: собрать и сохранить его архивы, стихи, издать то, что можно было издать. «Щелкунчик» посвятил всю свою долгую — восемьдесят лет! — жизнь гениальным строкам своего любимого мужа-ребенка, хромой птицы, великого русского поэта, чья жизнь оказалась отравлена провиденьем и прозорливостью. Но когда-то эта же прозорливость заставила его выбрать в жены самую верную, преданную, великую в своей любви женщину — Надежду.