|
| Черный монах удаляется неторопливо,
Посох его по песочку царапает мерно...
Может Господь человека придумать счастливым?
— Бог всемогущ, и поэтому может, наверно.
Черный монах поглядит в изумленные лица,
Путь свой продолжит, об истине только радея...
Место счастливых — Голгофа, тюрьма и больница,
Цель устремлений неистового иудея.
Черный монах улыбнется при мысли о Боге,
Мы же останемся, грустно мечтая о воле...
Черный монах удаляется прочь по дороге,
Белый туман укрывает вечернее поле.
Доктором приняты нужные меры;
Ваше убежище, бедная дама,
Толстые стены Сальпетриера
Или угрюмая клетка Бедлама.
Дама, вы с доктором — глупые дети;
Руки умойте в тоске о Пилате!
— Доктор рыдает в своем кабинете,
Дама рыдает в больничной палате...
Листья летают в саду у больницы,
Солнце осеннее землю не греет...
Доктор и дама, вам надо мириться
И возвращаться домой поскорее!
Флаги разлуки реют на мачте
Воспоминаний счастливого детства,
Доктор вернется, дама, не плачьте,
Доктору вашему некуда деться,
Вашей размолвки блекнет уродство,
Дама, бросайте и души, и бром!
...По коридорам больничным крадется
Доктор с большим ледяным топором.
Дама, всем ведает промысел Божий!
Вспомните снова счастливое детство;
Если побег из тюрьмы невозможен,
Значит, возможно обратное действо!
Доктор и дама, вы будете вместе,
Вместе, навеки — закончится драма...
Будете вместе в каком-нибудь месте
Сальпетриера или Бедлама...
Розы алые до черноты
С долгим запахом грусти и меда...
Это слишком — такие цветы
Для такого простого народа.
И искусственные неплохи.
но тебе они нравятся меньше.
Это слишком — такие стихи
Для таких образованных женщин.
Ты бы мог прочитать только часть,
Отдыхая от чтения чаще...
Это слишком красивая страсть
Для того, чтобы быть настоящей!
Опустилась твоя голова
И опущено темное веко.
Это слишком — такие слова
Для такого, как ты, человека.
Мне не встретить такого, как ты,
Мне навек угрожает свобода...
Это слишком — такие цветы
Для такого простого народа.
Опять деревья стали красно-желты,
Опять печален парк полураздетый,
А в том краю, куда теперь ушел ты,
Наверно, нет ни осени, ни лета.
Я никогда о прошлом не жалею,
Пусть вянут хризантемы или мальвы.
Мне встретился вчера в конце аллеи
Какой-то предсказатель ненормальный.
Он покивал мне головой седою,
А дождь все шел, и начинался вечер,
И предсказал по линиям ладони,
Что нас с тобою ожидает встреча
Внезапная. Дождь сыпался, как просо,
Деревья снова стали красно-желты,
А в том краю, наверно, тоже осень,
В краю, куда безвременно ушел ты.
Уедем, Сережа, туда, где ни денег, ни хлеба
Не надо. Туда, где конец, завершенность и край.
Где поздняя осень, деревья и серое небо,
И брошенный сад под печальным названием «рай».
Так в этом краю станем веселы мы и здоровы,
Закончится наш отвратительно-тягостный путь...
По райскому саду беспечные бродят коровы
И дождик осенний роняет нам слезы на грудь.
Когда мы уедем, Сережа, мы станем как дети,
Как бедные дети, зажавшие счастье в горсти.
И Бог одинокий у дома нас радостно встретит,
Так радостно встретит и даже, наверно, простит.
...Когда нас, уставших, усталые люди положат
В дубовые ящики — наша наступит пора.
Когда мы умрем, мы, конечно, уедем, Сережа,
В заброшенный сад под коротким названием «рай».
Для пуговиц хватит обметанных петель,
Так стоит ли пить эту горькую водку?
На улице вьюжной — сама добродетель -
Вдова коммерсанта все ищет сиротку.
Найдет. Отведет его в теплую баню,
Накормит и нежно обнимет за плечи...
Сиротку, конечно, вдова не обманет,
Напротив, сиротку она обеспечит!
И купит сиротке игрушку и книжку,
Вдова не последует скупости шаткой -
Она не в обноски оденет мальчишку,
А в теплую шубу и теплую шапку!
И спать его рядом с собою положит...
— История все ж не окажется длинной -
Сиротка достанет охотничий ножик,
Вдовою подаренный на именины.
И ночью холодной, с улыбкою нежной,
С улыбкою нежной, но все-таки лживой,
Сиротка вдову непременно зарежет
В постели, естественно, с целью наживы.
В трактире, сережки ее пропивая,
И стыд заглушая вином или водкой,
Увидит в окошко — вдова молодая
На улице вьюжной все ищет сиротку...
И лик ее нежен, и лик ее светел,
И я бы сказала, божественно-кроток...
— Убита вдова, но жива добродетель,
И много на улице пьяных сироток.
— Пусть у вас в сотый раз изменяется власть;
Толку в этом не больше, чем в гнилом апельсине!-
Говорил Государь-Император, смеясь,
Продолжая играть на немом клавесине.
— Я давно позабыл и расстрел, и Урал,
И простил вам кровавую эту интригу...
А царенок Алеша в лошадки играл,
Запрягая царевен, показывал фигу...
Лишь царица печально глядела в окно
На кривые деревья в уральской пороше,
Говоря: — Мне давно уже все — все равно,
Только, знаете, жалко немного Алешу...
Гость сидел, как дурак, и глазами косил
Из-под низкого лба, и гнусил виновато,
И сморкался в жилетку, и тихо просил:
Извини ты меня, Государь-Император!
-Помнишь, время-то было? Советская власть!
Я убил, о своей беспокоясь свободе...
И тогда Государь-Император, смеясь,
Отвечал посетителю: полно, Володя!
Ты же знаешь, прощает грехи Иисус,
Он и снимет с тебя эту тяжкую ношу!
Ну, а что до меня — я давно не сержусь.
Только знаешь ли, жалко немного Алешу...
Головы распорядившись
Поотрубать родне,
Выйти на зорьке ранней
К голубизне пруда
Сколько их, духом нищих,
Плавает там, на дне,
Сколько богатых духом
Ты унесла, вода...
Царский мой посох тяжек
И головной убор
Тянет меня все ниже,
Ниже в унылый ил;
Сколько их там, бедняжек!
Век мой и волк, и вор;
Если бы можно было,
Веку башку б срубил.
Заголосят бояре:
Где, мол, любимый царь?
Где наш кормилец милый,
Где наш отец родной?
А под водою — хари,
Хариусы и хмарь,
Водоросли и камни,
Мавки и водяной...
Буду царем я рыбам,
Ракам и плавунцам,
Первенец глазом жабьим
Мне подмигнет со дна...
Тяжко мне верить дыбам,
Дьякам да бубенцам -
Из-под воды мне правда
Будет полней видна!
Желтые лгут купавки,
Лилии давят грудь,
К черному сердцу сумрак
Лепится ледяной...
Пьяные шепчут мавки -
Прыгай давай, не будь
Больше царем над миром
И над своей страной...
Пьяный Шерлок Холмс сидит угрюмо,
Голову повесив, у камина,
— Выпьем, доктор, водки пару рюмок
Или же — немного кокаина...
Время-то какое! Ночь туманна,
И луна качается печально.
Для убийства или для обмана
Ночка хороша необычайно!
Доктор, я устал от злобных козней,
Доктор, я устал от правых казней...
Доктор, я устал от мысли поздней,
Мысли, всех глупей и безобразней:
Ангел прилетит, мой милый Ватсон,
Бейкер-стрит расцветится огнями,
Будем мы восторженно смеяться,
Тихо повторяя: Ангел с нами!
Светлый Ангел сядет у камина,
Смежит крылья, мы же — смежим вежды,
И навек уснем без кокаина
В сладкой дымке веры и надежды...
...Доктор спит, как пьяная скотина;
Шерлок Холмс опять вздыхает кротко,
Разводя щепотку кокаина
В полстакане выдохшейся водки...
Тьма мерцает, ночь все гуще,
Бьет по нервам звон гитары...
— Эй, водила, ехай пуще,
Не жалей машины старой!
Жизнь прошла — копейкой медной,
Сдохну — тварью бесполезной!
Эй, водила, я не бедный!-
Рэкетир кричит нетрезвый.
На щеках его румяных
Щель улыбки — злее, крепче...
— Не таких возил я пьяных, -
Пожилой водитель шепчет.
Не нужна твоя мне плата;
В городах и диких селах
Не таких возил богатых,
Не таких возил веселых!
Ночь была темней и гуще,
Слышал я под звон гитары:
Эй, извозчик, ехай пуще,
Не жалей кобылы старой
Эй, ямщик, лети, как птица!-
Всех доставил до конца я...
Снег летит, машина мчится,
Тройка мчится, ночь мерцает...
Времена междуцарствий и междуусобий
Пусть тебя не пугают. Отсутствие власти -
Это краткий параграф учебных пособий,
Оставляющий нам наше тихое счастье.
Посмотри, моя радость — и звезды уснули,
Не тревожась о судьбах огромного мира,
Ибо кто теперь вспомнит о гордом Сауле,
О бессмысленных войнах жестокого Кира?
Все проходит, дружок. Проявляя беспечность,
Засыпай у меня на плече понемногу...
Ни к чему понимать бесконечность и весность,
И разгадывать замыслы грозного Бога.
Баня истоплена, тело распарено,
Цветики дремлют в траве.
Сладко живется у доброго барина
Чадолюбивой вдове.
Тихо в деревне вечернею зорькою,
Барин жалеет народ.
Барин картавит, хромает, пьет горькую.
Барин картежник и мот.
Слуху — ни окрика, сердцу — ни охлеста,
Только туман в голове.
Жертва какого-то детского комплекса,
Клонится барин к вдове.
Дарит ей серьги, открытки, печение -
Только вдове все равно.
И на нее родовое имение
Переписал он давно.
Грудь ее белая мерно вздымается,
В бане клубится угар,
В черной коробочке яд рассыпается,
Тихо поет самовар...
Расставаться пора. Без издевок и смеха,
Без взаимных обид и иронии шаткой...
Я дарю тебе шубу собольего меха,
очень ценную шубу и теплую шапку!
Эти царские вещи дарю тебе даром,
Всем другим моим бывшим такое не снилось -
Выйдешь в шубе и шапке на зависть боярам,
Чтобы видели все мою царскую милость!
Чтоб никто не шептал: дескаь, царь-то обижен,
И холопом неверным ужасно рассержен,
Получай на прощанье кафтан из Парижа
И жабо из далекого города Льежа!
Над Москвою ярится холодная вьюга;
Без тебя, бывший друг, будет мне одиноко...
Я дарю тебе все, ибо царь — не жадюга,
Не какой-нибудь мстительный деспот Востока!
...И когда тебя. модного, втащат на плаху,
Разрывая твое разодетое тело,
И народ, и палач будут охать и ахать,
Прославляя царево и слово, и дело...
Где тот, кто шепотом в ночи мне говорил слова любви?
Где тот, чьи нежные слова я вспоминать не перестану?
Где тот, кто тихо говорил: любимая, меня зови,
Как только, девочка моя, себя почувствуешь усталой...
Где тот, кто верно обещал меня любить, любить навеки,
Но тщетно я к нему опять свои протягиваю руки...
Как, Господи, тоскую я теперь об этом человеке,
Как, Господи, устала я от безнадежности разлуки!
В какие странные края душа уходит легким паром?
И тщетно я его зову в тоске безумной и тревоге...
Который день шатаюсь я на этом кладбище на старом,
Где тот, кто тихо мне в ночи шептал о вечности и Боге.
Ты, солдат, не забывай о долге,
И о Боге, если можно, тоже...
...По широкой по реке по Волге
Уносило прадеда Сережу.
А в груди его зияла рана,
Горизонт был пепельным и серым.
Был Сережа красным партизаном
Или, может, белым офицером.
В общем, был бандитом и героем;
Век его был диким и недолгим.
Так, сопровождаем рыбьим роем,
Плыл Сережа по реке по Волге...
В битве жизни, страшной и веселой,
Кто-то вечно платит неустойку!
...Мимо тихо проплывали села,
Избы и надворные постройки.
Где-то грохотала канонада,
Голос Бога тверже был и строже...
И, наверно, осуждать не надо
Моего прадедушку Сережу.
Вызывать мертвецов бесполезно, но надо
Применить и последнее, тайное средство…
- Я куплю тебе кольца, сурьму и наряды,
Я куплю – или лучше, оставлю в наследство
Все болит моя грудь, все теснит мое сердце;
Все прошло и пропало, что было мне мило.
Как мне больно! Прибегни к последнему средству –
Вызывай из Шеола ко мне Самуила.
Ни к чему мне победы над диким народом,
Пусть себе предаются веселью и блуду…
Я забыл свое имя, откуда я родом,
Кем я был – только знаю, что больше не буду
Ни красавиц ласкать, ни вином упиваться,
Умащая себя благовонною миррой.
Я устал, ухожу – мне пора собираться,
Чтоб другие царили, парили над миром…
Приготовься, волшебница – темное действо
Начинается. Видишь, мой плащ износился…
Я вернусь к Самуилу, в далекое детство,
В дни, когда Иегова ко мне относился
Хорошо. Опоенный убийственным ядом,
Я усну и умру ( и надеюсь, что сразу).
А тебе я оставлю парчу и наряды,
Серебро и вино, жемчуга и алмазы.
В окне дворца колышется листва.
Опять у государыни запой;
В обыденности злого естества
Бредет палач унылою тропой.
Как ныне сад по осени хорош!
Но не до красоты - и не глядят
Придворные – затачивают нож,
Веревку вьют, приготовляют яд.
У всех дела, все заняты собой…
Опять душа у матушки болит…
И тяжек неба купол голубой,
И стен дворцовых нежный лазурит…
В загробном доме тишина, покой,
И няня с вечной кружкой под рукой.
Веретено сучит сухую нить, -
Не хочется, да вновь придется пить.
Здесь очень скучно, честно говоря.
Закат алеет, а за ним – заря,
Листвы багрянец в глубине аллей,
И няня с кружкой – мол, налей, налей…
И вечности томительная тишь,
И эта кружка – где тут устоишь…
Лепечет ветер в золоте листвы,
Что мы мертвы, что мы давно мертвы…
Приветствую тебя, Богоподобный Цезарь,
Любезный моему больному сердцу Юлий!
Весною скучен Рим, и Брут тебя зарезал,
Сенаторы тебя так пошло обманули…
А может, память врет – в лихом автомобиле
Кто расстрелял тебя тогда из автомата?
Без разницы теперь. Итак, тебя убили.
Мы без тебя живем и сыто, и богато.
На улицах галдят распущенные дети…
Все странно, милый друг, устроено на свете;
Так холодно в твоем пустынном кабинете,
И телефон звонит, и некому ответить…
Из развлечений – те ж и термы, и гетеры.
Их столько развелось – да говорить тебе ли!
Я «Мерседес» купил, и две резных галеры
Отдал мне в полцены Божественный Тиберий.
Я грусть превозмогал вином из Иудеи,
Но превозмочь ее доверено немногим…
Безжалостны враги, безнравственны злодеи,
По-прежнему грозит паденьем Рима боги.
Кругом развал, разврат, и где ты ныне, Юлий,
Там лучше, чем везде, спокойнее и тише…
Все горести твои и радости уснули,
И страшных новостей ты больше не услышишь.
Кого тебе вослед убьют – пока неясно,
Судачат о войне степенные матроны…
Мне тоже одному ходить небезопасно,
В кармане я ношу «ТТ» и три патрона…
Астролог вечно пьян – что у него не спросишь, -
Отмахивается, нахмурившись для виду.
Бормочет что-то он про горестную осень,
Хотя тебе сказал про мартовские иды…
…Из меди золотых сестерций начеканим,
Расплачиваться нам и незачем, и нечем,
Раз истина – в вине, вино – в твоем стакане,
И пусть себе болит испорченная печень…
|
|
